В запасниках знаменитой палеолитической стоянки Костенки I десятилетиями лежали серые куски мергеля. Сам Петр Ефименко, первооткрыватель стоянки, классифицировал их как отходы производства, осколки или «неопределённые поделки» — материал, не заслуживающий внимания исследователя искусства. Эти артефакты были обречены навсегда остаться в «серой зоне» — между очевидным искусством и случайностью. Так продолжалось бы и дальше, если бы не диалог, растянувшийся на столетие между людьми, которых объединяло одно: отказ принимать вещи за то, чем они кажутся на первый взгляд.

Пьер-Антуан Берто и его «перевёртыши» (1864)

В 1864 году французский исследователь Пьер-Антуан Берто издал книгу «Фигурные камни». Он собирал не просто булыжники, а артефакты, многие из которых носили следы обработки. Среди них были особые предметы, которые он назвал «перевёртышами» (pierres à retournement). На одном таком камне, в зависимости от ракурса, можно было увидеть то морду зверя, то человеческий профиль. Берто утверждал, что это не случайность, а сложное искусство двусмысленности, работа природы, человеческих рук и ума.

Его коллеги-современники не приняли эту идею. Без инструментов для доказательства его идеи оказались слишком преждевременными для позитивистской науки того времени

Эмиль Фрадкин и открытие в запаснике (1975)

«Э. Фрадкин за микроскопическим анализом каменного артефакта. 1970-е гг. (реконструкция)»

Спустя 111 лет, в 1975 году, советский археолог исследователь Эмиль Фрадкин защитил диссертацию по искусству Костенок I. В его руках оказался тот самый «резерв» — камни, отложенные как «не имеющие ценности». Фрадкин, как и Берто, верил, что в них скрыто больше, чем кажется.

И вот прорыв: опустив камень под стол, в рассеянный боковой свет, он увидел, как тусклый булыжник превратился в свирепую морду хищника. Это явление Фрадкин назвал полиэйконией — искусством создания нескольких изображений на одном камне, видимых только при определённом свете и ракурсе.

Под бинокулярным микроскопом трасолог Галина Коробкова обнаружила на поверхности камней микроскопические следы кремнёвых орудий. Каждый «случайный» изгиб был тщательно обработан. Таким образом, гипотеза Берто впервые получила материальное подтверждение: речь шла не о природной форме, а о результате целенаправленного воздействия человека.

Разумеется, подобная интерпретация неизбежно вызывает скепсис. Критики справедливо указывают на универсальность парейдолии — врождённой склонности человеческого мозга распознавать осмысленные образы в случайных формах. Подчёркивается зависимость восприятия от индивидуального опыта наблюдателя, сложность воспроизводимости таких образов и риск ретроспективной проекции смысла на объект, изначально не имевший символического замысла. В этом контексте ключевой вопрос формулируется не как «видит ли человек образ в камне», а как «имел ли этот образ устойчивое значение для его создателя и культурной среды».

Однако именно здесь объяснение, сводящее всё к игре воображения, оказывается недостаточным. Речь идёт не об одиночных визуальных иллюзиях, а о сериях артефактов со следами целенаправленной обработки, где образообразующие элементы совпадают с функционально значимыми зонами орудия. Это смещает обсуждение из области субъективного восприятия в область анализа намерения и структуры замысла.

Жан Клотт и уроки пещеры: образ, зависящий от взгляда

Этот принцип — изменчивости образа в зависимости от точки зрения — стал краеугольным для современного изучения палеолитического искусства. Знаменитый французский палеоантрополог Жан Клотт, многолетний хранитель пещеры Шове, неоднократно подчёркивал, что изображения в пещерах нельзя воспринимать как статичные «картинки». В зависимости от угла зрения, движения наблюдателя и игры света контуры животного могут проявляться или исчезать, а одни и те же линии — читаться как разные существа.

Для Клотта пещера была не галереей, а динамическим пространством, где смысл рождался во взаимодействии зрителя с формой. Палеолитический художник, по его мнению, мыслил не фиксированными образами, а трансформациями и намёками.

Александр Румянцев и современный скепсис

Сегодня эту линию продолжает исследователь Александр Румянцев. В его коллекции с берегов Москвы-реки присутствуют многомерные орудия, сочетающие разные функции. Однако на гранях и плоскостях некоторых из них проступают образы: морда медведя, которая при повороте превращается в человеческий профиль, а посмотрев под другим углом и освещением  читается как стилизованная птица. Это и есть полиэйкония — не как курьёз, а как принцип организации формы.

Характерные сколы и ретушь на таких предметах современные алгоритмы компьютерного зрения уверенно определяют как следы целенаправленной обработки человеком. Таким образом, технология XXI века снимает вопрос об аутентичности артефакта. Однако сложная образная система, вплетённая в утилитарную форму, по-прежнему вызывает скепсис и часто отвергается как «игра природы».

ИИ и конец одной тайны

Алгоритмы компьютерного зрения способны с высокой точностью отличать искусственный скол от естественного, резцовую риску от следов эрозии. Вопрос «артефакт это или нет?» сегодня во многом решён технически.

Однако искусственный интеллект лишь обнажил старую проблему. Он способен фиксировать следы обработки, но не интерпретировать образ. Он видит контуры, но не понимает, лицо ли это, зверь или просто трещина. Одна загадка снята, но на её месте возникла другая — более сложная.

Нерешённый вопрос: 160 лет спустя

За 160 лет проблема атрибуции была решена технологически, тогда как проблема интерпретации осталась без общепринятой методологии. У науки до сих пор нет устойчивого языка для описания намеренной многозначности в палеолитическом искусстве. Столкнувшись с этой сложностью, исследовательская традиция часто предпочитает исключать такие объекты из обсуждения, помещая их в «серую зону».

Неоконченный поиск: что делать с образами?

История от Берто до наших дней — это история о прояснении факта обработки и одновременном углублении проблемы смысла. Мы научились доказывать, что камень обработан. Но мы так и не научились понимать язык образов.

Современный вызов заключается не в подтверждении аутентичности — с этим справляются технологии. Он заключается в разработке новой методологии, способной рассматривать полиэйконию не как аномалию, а как норму древнего мышления, для которого мир был изменчивым и многомерным.